olegvm (olegvm) wrote,
olegvm
olegvm

Categories:

В. Зарубин "Щепка"

http://lib.ru/RUSSLIT/ZAZUBRIN/shepka.txt

У повести есть еще жуткий подзаголовок "Повесть о ней и о ней". Самое потрясающее в ней, что написана она прошедшим гражданскую войну большевиком с дореволюционным стажем.

"Четырехугольное  плоское  скулистое  лицо  Боже  недовольно  дернулось,
шевельнулись черные сросшиеся брови, белки глаз совсем покраснели.
     -- Сами знаете.
     Срубов знал. Знал, что старого крестьянина с  весны тянет на пашню, что
старый рабочий  скучает  о  заводе,  что старый  чиновник  быстро  чахнет  в
отставке,  что  некоторые старые чекисты болезненно томятся,  когда долго не
имеют возможности расстреливать или присутствовать при расстрелах. Знал, что
профессия кладет  неизгладимый отпечаток на каждого  человека,  вырабатывает
особые   профессиональные  (свойственные  только  данной  профессии)   черты
характера, до  известной степени обусловливает духовные запросы, наклонности
и даже  физические потребности. А  Боже --  старый чекист,  и в Чека он  был
всегда только исполнителем-расстреливателем.
     -- Могуты  нет никакой,  товарищ  Срубов.  Вторая неделя идет  без дела.
Напьюсь, что хотите делайте.
     И  Боже,  четырехугольный,  квадратный, с  толстой шеей  и низким лбом,
беспомощно топтался на месте, не сводил со Срубова воспаленных красных глаз.
     У  Срубова мысль о  Ней. Она уничтожает врагов. Но и они Ее ранят. Ведь
Ее  кровь, кровь из Ее раны этот Боже. А кровь, вышедшая  из раны, неизбежно
чернеет, загнивает, гибнет. Человек, обративший средство в цель, сбивается с
Ее дороги, гибнет, разлагается. Ведь она ничтожна,  но и велика только на Ее
пути, с Ней. Без Нее, вне Ее она только ничтожна. И нет у Срубова жалости  к
Боже, нет сочувствия.
     -- Напьешься -- в подвал спущу."

 "Товарищ  Срубова  по  гимназии,  университету и по партийному  подполью
Исаак Кац, член Коллегии Губчека, подписал  смертный приговор  отцу Срубова,
доктору  медицины Павлу  Петровичу  Срубову, тому  самому  Павлу  Петровичу,
московскому  чернобородому  доктору  в  золотых очках, который  приготовишку
гимназистика  Каца шутя трепал за рыжие вихры  и звал Икон и  которого . Кац
звал Павлом Петровичем.
     И перед  расстрелом,  раздеваясь в сырой духоте подвала, Павел Петрович
говорил Кацу:
     -- Ика, передан Андрею, что я умер без злобы на него и на тебя. Я знаю,
что люди способны ослепляться какой-либо идеей настолько, чтоперестают здраво
мыслить, отличать  черное  от белого. Большевизм-- это
временное болезненное явление, припадок бешенства,  в  который впало  сейчас
большинство русского народа.
     Голый чернобородый  доктор наклонил набок голову  в  вороненом  серебре
волос, снял очки в золотой  оправе,  отдал коменданту. Потер  рука  об руку,
шагнул к Кацу.
     -- А теперь, Ика, позволь пожать твою руку. И Кац не мог не подать руки
доктору  Срубову, глаза которого были, как всегда, ласковы, голос  которого,
как всегда, был бархатно мягок.
     -- Желаю тебе скорейшего выздоровления. Поверь мне как старому доктору,
поверь  так, как  верил  гимназистом, когда я лечил тебя  от скарлатины, что
твоя  болезнь, болезнь всего  русского  народа, безусловно,  излечима  и  со
временем  исчезнет  бесследно  и  навсегда.  Навсегда,  ибо  в  переболевшем
организме вырабатывается достаточное количество антивещества. Прощай.
     И доктор  Срубов, боясь  потерять самообладание, отвернулся, торопливо,
сгорбившись, пошел к "стенке".
     А  член  Коллегии   Губчека  Исаак  Кац,  который  был  обязан  сегодня
присутствовать при расстрелах, едва удержался от желания убежать из подвала.
     И  в  ночь расстрела  доктора  медицины  Павла Петровича  Срубова  член
Коллегии Губчека  Исаак  Кац телеграммой  был  переведен на ту же  должность
Члена Коллегии Губчека в другой город, в тот, где работал Андрей Срубов. И в
первый же день своего приезда Исаак Кац сидел на квартире у Андрея Срубова и
пил с Андреем  Срубовым  кофе. А  мать Срубова,  бледная старуха  с  черными
глазами,  в черном  платье и в черном платке,  варила кофе, вызывала сына из
столовой и в темной прихожей шепотом говорила:
     --  Андрюша, Ика Кац расстрелял твоего папу, и ты сидишь с ним за одним
столом.
     Андрей Срубов ладонями рук ласково касался лица матери, шептал:
     -- Милая  моя  мамочка,  мамунечка, об  этом не надо говорить, не  надо
думать. Дай нам еще по стакану кофе.
     И  сам не хотел говорить, не хотел думать. Но Ика  Кац считал неудобным
не говорить и говорил.  Говорил, помешивая, позвякивая  ложечкой в  стакане,
внимательно разглядывал  свою  руку, красноватую в  рыжих волосах,  в  синих
жилах,  опуская рыжую кудрявую голову,  наклонясь над дымящимся кофе, вдыхая
его запах--крепкий, резкий, мешающийся с мягким запахом кипящего молока.
     --  Никак нельзя  было  не  расстрелять.  Старик  организовал  общество
идейной борьбы  с большевизмом--ОИБ. Мечтал о таких "оибах" по всей  Сибири,
хотел  объединить   в  них   распыленные  силы   интеллигенции,  настроенной
антисоветски. Во время следствия он их звал оибистами...
     Говорил, а лица не поднимал от стакана. Срубов слушал, медленно набивал
трубку, не  смотрел  на  Каца, чувствуя, что  ему  не хочется говорить,  что
говорит он только из  вежливости. Срубов убеждал себя, что расстрел отца был
необходим, что  он  как  коммунист-революционер должен  согласиться  с  этим
безоговорочно,  безропотно.  А  глаза  тянуло  к  руке,  красными  короткими
пальцами  сжимавшей  стакан  с  коричневой  жидкостью, к  руке,  подписавшей
смертный приговор отцу. И, с улыбкой натянутой, фальшивой, с усилием тяжелым
разжимая губы, сказал:
     --  Знаешь,  Ика, когда один  простодушный  чекист  на допросе  спросил
Колчака,  сколько и  за что вы  расстреляли,  Колчак ответил:  "Мы  с  вами,
господа,  кажется,  люди  взрослые, давайте  поговорим  о  чем-нибудь  более
серьезном". Понял?
     -- Хорошо, не будем говорить.
     Срубова передернуло оттого, что Кац так быстро согласился с ним, что на
его лице,  бритом, красном,  мясистом,  с крючковатым  острым  носом, в  его
глазах,  зеленых,  выпуклых,  было  деревянное  безразличие.  И   когда  Кац
замолчал,  стал пять,  громко глотая, у Срубова мысли быстро-быстро, одна за
другой. Мысли  как оправдание.  Перед кем? Может быть перед Ней, может быть,
перед самим  собою.  В глазах Срубова боль  и  стыд,  и желание,  страстное,
непреодолимое--оправдываться.  И если  нет  смелости вслух,  то хотя  бы про
себя, мысленно оправдываться, оправдываться, оправдываться.
     "Я  знаю твердо,  каждый  человек,  следовательно, и  мои  отец,--мясо,
кости, кровь.  Я знаю, труп расстрелянного--мясо,  кости,  кровь.  Но почему
страх? Почему я стал бояться ходить в подвал? Почему  я таращу глаза на руку
Каца? Потому что свобода есть бесстрашие.  Потому что быть свободным значит,
прежде всего, быть бесстрашным. Потому что я еще не свободен вполне. Но я не
виноват. Свобода и власть после столетий  рабства--штуки не легкие. Китаянке
изуродованные ноги  разбинтуй--падать начнет,  на  четвереньках наползается,
пока научится  по-человечьи  ходить,  разовьет свои  культяпки. Дерзаний-то,
замыслов-то,  порывов-то  у  нее,  может  быть,  океан,  а культяпки мешают.
Культяпки  эти, несомненно, и у Наполеона были, и у Смердякова. И у  кого из
нас  не  изуродованные  ноги?  Учиться,  упражняться тут, пожалуй,  мало  --
переродиться надо, кожей другой обрасти".
     Кац кончил пить. Не опуская стакана, вслух подумал или сказал Срубову:
     --  Конечно,  что говорить, плакать,  философствовать.  Каждый  из нас,
пожалуй, может и хныкать. Но класс в целом неумолим, тверд и жесток. Класс в
целом никогда не останавливается над трупом -- перешагнет. И если мы с тобой
рассиропимся, то и через нас перешагнут.
     А в это  время в Губчека, в  подвале No  3 дрожь коленок,  тряска  рук,
щелканье  зубов  ста  двенадцати человек.  И комендант,  у  которого  из-под
толстого полушубка красные галифе, у которого розовое бритое лицо и  в руках
белый  лист--список, приказывает  ста  двенадцати  арестованным собираться и
выходить  с вещами. И дрожь, и  тряска,  и  пересыхание глоток,  и  слезы, и
вздохи,  и  стоны  именно оттого,  что  приказано  выходить  с  вещами.  Сто
двенадцать участвовали  в  восстании против  советской  власти, захвачены  с
оружием  в руках и знают, что их всех  расстреляют,  думают,  если выводят с
вещами--выводят  на расстрел."
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments